Наши разделы
Реклама

 

                                                                                                may9
                                           

Главная \ Новости \ «Если мы принимаем эту несправедливость, то она и совершается»

Новости

« Назад

«Если мы принимаем эту несправедливость, то она и совершается» 14.05.2012 21:11

Заслуженный учитель РФ Тамара Эйдельман прочла 12 мая перед собравшимися на Чистых прудах у памятника Абаю Кунанбаеву лекцию «История гражданского неповиновения от Сократа до Мартина Лютера Кинга».

Сократ: бывают ситуации, когда совесть важнее сохранения собственной жизни

Сократ, с которого, собственно, я собиралась начать, может быть, удивился бы, узнав, что его записали в историю гражданского неповиновения. Сократ всегда подчеркивал, что он очень хороший гражданин, что он законопослушный гражданин. Он всегда выполнял свои обязанности: служил в армии, делал все, что предписывал закон, – вплоть до того, что когда он сидел в тюрьме, и его ученики предложили ему бежать, он отказался, объясняя это именно тем, что не хочет нарушать законы. Он сказал: «Я всю жизнь жил в Афинах, и эти законы меня защищали – они определяли, как мне жить, трудиться, растить детей. И я не выступал против них (законов). Я не уехал из этого города, хотя имел такую возможность. И теперь, когда один из этих законов применили против меня, я не стану бежать, потому что тогда рухнет все здание законов, – я этого не хочу». И Сократ принял яд и умер.

Но эту идея Сократа можно истолковать и по-другому. Если я не выступаю против этих законов, то значит я их принимаю, даже если я просто тихо и мирно сижу. И потом не надо обижаться, если их применяют против меня. Это тоже очень сильно связано с гражданским неповиновением, которое основано на чувстве личной ответственности, о которой после Сократа говорили и Толстой, и Ганди, и много кто еще. Даже если ты ничего плохого не делаешь, но не выступаешь против, значит ты ответственен за то, что творится в твоей стране, хочешь ты этого или нет.

 

Что касается самого Сократа – несмотря на то, что он был такой законопослушный, эта история с судом нам показывает, что он не побоялся выступить против законов, существовавших тогда в государстве. Его обвиняли, что своим учением он развращает молодежь, подрывает веру в богов, уважение к старшим. Такое обвинение в Афинах было опасно: богохульство каралось смертью. Вообще суд был довольно демократический: по жребию выбирали 500 судящих человек (это были обычные люди, никаких чиновников), тот, кто обвинял, сам формулировал обвинения, а защищающийся сам и защищался. И все очень боялись Сократа, который умел хорошо говорить: что он сейчас запудрит мозги, что-нибудь наговорит-наговорит, и его оправдают. А Сократ начал в какой-то мере провоцировать судей. Он сказал: «Даже если бы вы меня отпустили и при этом сказали: "На этот раз, Сократ, мы отпустим тебя. Однако больше не занимайся этим исследованием и оставь философию, а если еще раз будешь уличен, то должен будешь умереть". Так вот, говорю я, если бы вы отпустили меня на этом условии, то я сказал бы: "Желать вам всякого добра – желаю, о мужи афиняне, и люблю вас, а слушаться буду скорее Бога, чем вас, и, пока есть во мне дыхание и способность, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только встречу, говоря то самое, что обыкновенно говорю: о лучший из мужей, гражданин города Афин, величайшего из городов и больше всех прославленного за мудрость и силу, не стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и о почестях, а о разумности, об истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше, не заботишься и не помышляешь?" Вот почему я могу сказать, афиняне, отпустите меня или нет – поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз».

Подобными выступлениями Сократ, конечно, разозлил судей, и они объявили его виновным, после чего, как полагалось в Афинах, он должен был сам назначить себе наказание. То есть это такая проверка, насколько человек раскаялся, грубо говоря, насколько он признает свою вину. И друзья сказали Сократу: ты назначь себе большой штраф и успокой их таким образом, они поймут, что ты признал вину, а мы соберем деньги и заплатим этот штраф. На это Сократ сказал: «Что я могу назначить себе, когда я столько лет учил вас правде, пытался как-то растормошить вас, чтобы вы обращали внимание на справедливость? Я думаю, что приговариваю себя к обеду в Пританее» (это такое место, где заседали афинские чиновники – пританы, и обед с ними обычно даровали победителям олимпийских игр; то есть это был самый большой почет, какой только возможен). Сократ себя к этому почету приговорил, прекрасно понимая, к чему он идет, – его приговорили к смертной казни, не поверив его раскаянию. Сократ сказал: «От смерти уйти нетрудно, о мужи, а вот что гораздо труднее – уйти от нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем, что идет тише, а мои обвинители, люди сильные и проворные, – тем, что идет проворнее, – нравственною порчей. И вот я, осужденный вами, ухожу на смерть, а они, осужденные истиною, уходят на зло и неправду; и я остаюсь при своем наказании, и они – при своем. Так оно, пожалуй, и должно было случиться, и мне думается, что это правильно».

И Сократ пошел на смерть, провел месяц в ожидании казни в темнице, беседуя со своими учениками, простился с семьей и детьми, выпил цикуты и дальше, когда ученики плакали, уговаривал их не плакать, объясняя, что они будут хоронить только его тело. И в последний момент даже вспомнил о том, что раз он умирает от яда, то надо принести жертву богу врачевания Асклепию, и сказал: «Мы должны Асклепию петуха – так отдайте же, не забудьте». Это были его последние слова.

Жители Афин вскоре раскаялись, изгнали его обвинителей, воздвигли Сократу статую, но вернуть его, конечно, к жизни было уже нельзя.

Его идеи оказали огромное влияние на многие последующие поколения. Сама идея того, что бывают ситуации, когда совесть важнее сохранения собственной жизни, впервые была сформулирована Сократом. И другая вещь, которая для него была, может быть, не самой важной, но для темы нашего разговора важна: Сократ, объясняя, почему он невиновен, говорил в частности, что он всегда был частным лицом, никогда не занимал государственных должностей. Потому что он понимает, что если государство устроено неправильно, то человек на этих государственных должностях скорее погибнет, чем попытается быть правильным. Один раз он был каким-то там чиновником, как раз в этот момент в Афинах установилась тирания, и вызвали четырех человек, в том числе Сократа, велели им отправиться на остров Саламин и привезти оттуда человека, которого должны были казнить. Все, кроме Сократа, отправились туда и выполнили это приказание, а Сократ повернулся и пошел домой, сказав, что он этого делать не будет. На его счастье, тиранию вскоре свергли, иначе бы Сократа казнили, и не было бы ничего из того, что мы знаем сейчас.

К чему я это говорю: гражданское неповиновение строится, в основном, на том, что частные люди – не государственные чиновники, не политики, а частные люди – противостоят государству.

После Сократа такие люди были, но их было немного. Был Диоген, который выработал другую формулу и другой способ. Это был такой «античный хиппи», живший в бочке, обнимавший мраморные статуи зимой, лежавший на раскаленном песке летом, бегавший ночью с фонарем, крича «Люди, люди, помогите найти человека!» А когда люди прибегали, он говорил: «Я звал людей, а не дерьмо», «Я собака-Диоген» – и тому подобное. Он был похож на хулигана, который мается дурью и не знает, что ему делать.

Но на самом деле за этим стояла четкая продуманная политика, все его поведение было абсолютно осмысленным. Диоген говорил: «Лучше быть варваром, чем эллином, лучше быть рабом, чем свободным, лучше быть больным, чем здоровым, лучше быть животным, чем человеком». То есть он вывернул наизнанку все, во что верили древние греки. Естественно, для них идеал – это богатый, здоровый, красивый грек, и вдруг оказывается, что все это очень плохо. То есть идея не в простом выпендреже и наплевательстве на доблести и ценности. Такие люди тоже, конечно, встречаются в истории, и это, в общем, тоже форма гражданского сопротивления, неповиновения, как, например, у каких-нибудь хиппи. Хотя чтобы все это проводить, нужно достаточно мужества и упрямства.

Великая французская революция: король приказывает, а мы не слушаемся

Далее, в течение многих веков, такой формы сопротивления нет. Если уж кто-то недоволен властью, то берет в руки топор, секиру, копье, ружье – ну, что там вот в этом веке есть – и начинает все крушить, а власть в ответ крушит его. Это основное действие против власти. Единственные, пожалуй, кто пытались действовать по-другому, были первые христиане, которые не сопротивлялись, когда их мучили, терзали, бросали на съедение диким зверям. Знамениты слова святой Бландины, которую мучили в Лионе: «Мы христиане, мы не делаем ничего плохого». Такой самоубийственный вариант гражданского неповиновения тоже встречается в истории вплоть до XX века.

Далее проходят века, все только бьют и режут друг друга. В XVIII веке, когда уже начали зарождаться представления о демократии, что-то вроде гражданского общества, пытаются появиться какие-то мирные формы гражданского сопротивления. Самая знаменитая ситуация – клятва в Зале для игры в мяч во время Великой французской революции, когда депутаты Генеральных штатов от третьего сословия вступили в конфликт с королем. Король попытался их разогнать, они объявили себя Национальным собранием, что королю совсем не понравилось. И в один дождливый день депутаты пришли к Залу малых забав в Версале, где проходили их заседания, и с интересом обнаружили, что дверь закрыта и им предложено разойтись. У короля незадолго до этого умер сын, и считалось, что во время траура не должно быть никаких общественных сборищ. Но депутаты не сочли этот довод поводом для отмены заседания. И вот им предложили разойтись, а они не разошлись, хотя им это предложил король. Они погуляли в некоторой растерянности по Версальскому парку, потом пошли в огромный Зал для игры в мяч и дали там клятву, которую изобразил Давид на своей знаменитой картине, что они не разойдутся, пока не достигнут счастья народа, пока не создадут конституцию.

Король подождал три дня, пока они собирались и заседали, а потом отправил своего посланника, снова повелев им разойтись. И они все немного опешили, но тут вперед вышел граф Мирабо и сказал своим громовым голосом (тогда оратор не мог не иметь громового голоса) посланнику короля: «Вы – тот, кто не имеет права находиться здесь, среди нас. Идите к своему господину и передайте, что мы не уйдем». И тот ушел, а они остались. И так началась французская революция со всеми ее ужасными и благодетельными последствиями. Понятно, что потом французская революция приняла кровавый характер, но сама идея, что король приказывает, а мы не слушаемся, она сыграла, реализовалась, потому что король смирился.

Генри Дэвид Торо: когда подданный отказался от лояльности – революция свершилась 

Далее первая половина XIX века – это одна революция за другой. Здесь уже стреляют и пуляют – кто как может. А тем временем в Америке, в штате Массачусетс, в городе Конкорд, рождается человек, которого зовут Генри Дэвид Торо и который интересуется философией. У него были мысли о том, что собственность портит человека, что надо жить своим трудом. Он даже построил собственными руками хижину себе в лесу, потому что не хотел зависеть ни от семейного бизнеса, ни от чего-то другого. И два года жил в лесу, питаясь тем, что он сам выращивал, вылавливал, а потом написал замечательную книгу «Уолден, или жизнь в лесу». Уолден – так называлось озеро, на берегу которого он жил.

Помимо этой чудесной книги, Торо прославился тем, что стал первым теоретиком гражданского неповиновения. Даже прежде, чем стать теоретиком, он совершил нечто на практике. К нему пришел человек с просьбой заплатить налог, всего лишь размером в доллар. Торо отказался, и его посадили в тюрьму. Сидел он, правда, всего одну ночь, потому что его родные, пришедшие в ужас от позора, который на них обрушился, заплатили этот штраф.

Казалось бы, ситуация смешная: мужик всего-то просидел ночь в камере. Он описывает, какие там были белые стены, какой симпатичный сосед, как он смотрел в окно, а на завтра он вышел. Все. Но сама идея для американского общества, особенно для пуританского Массачусетса, что можно просто так взять и отказаться платить налог – не потому, что ты нищий или разбойник, а потому, что не хочешь отдавать свои деньги государству, радикальна.

Суть заключалась в том, что Торо был недоволен политикой государства, ему не нравились две вещи; это было в сороковые года XIX века, когда назревала борьба между Севером и Югом. Массачусетс был свободным штатом, но рабов, бежавших туда, возвращали обратно хозяевам. И Торо, который активно участвовал в борьбе против рабства и помогал беглецам, был этим возмущен. И второе: что Америка воюет с Мексикой и захватывает у нее самые лакомые кусочки – такие, как Техас и Калифорния. Торо рассуждал так: я плачу подоходный налог, но я не знаю, на что он идет. Я готов платить за содержание школ, за ремонт дорог. Но, может быть, эти деньги идут на содержание армии, которая убивает ни в чем не повинных людей. Может быть, их тратят на то, чтобы поймать беглых рабов и отправить их обратно на юг. И за это я платить не буду. Причем Торо прекрасно понимал, что за неуплату налогов его посадят в тюрьму.

Через несколько лет после знаменитой истории с его, так сказать, заточением, Торо написал эссе, где впервые было употреблено словосочетание civil disobedience, то есть «гражданское неповиновение». Там он очень подробно объяснил, почему государству не надо подчиняться. Торо вообще считал: чем меньше государства – тем лучше, чем меньше собственности – тем лучше. Но и пока государство есть, ему подчиняться не надо. Он пишет: «Я думаю, что мы прежде всего должны быть людьми, и только потом – подданными. Нежелательно воспитывать такое же уважение к закону, как к справедливости. Единственная обязанность, которую я могу принять на себя, – это в любое время делать то, что я считаю справедливым.<…>

Сегодня единственное подходящее место, какое Массачусетс может обеспечить своим свободным и наименее подавленным душам, – это его тюрьмы, куда они могут быть брошены по закону штата, и куда они сели бы в соответствии со своими принципами. Именно здесь должны были бы найти их и беглый раб, и мексиканский военнопленный, и индеец, выступающий против угнетения своего народа, в том изолированном, но более свободном и почтенном месте, куда государство помещает тех, кто не с ним, а против него, – единственном доме в рабовладельческом государстве, где свободный человек может пребывать с честью. Кто-то может решить, что так они утратят влияние, и их голоса больше не достигнут ушей правительства, что их, запертых в этих стенах, уже не будут учитывать как врагов, но они заблуждаются и не понимают, что куда более убедительно и решительно сражается с несправедливостью тот, кто хотя бы немного испытал ее на себе. Отдайте не просто листок бумаги, не просто голос, но устремите все ваши усилия. Меньшинство бессильно, пока оно соглашается с большинством, – тогда оно даже не меньшинство, но оно непобедимо, когда препятствует чему-либо всеми своими устремлениями. Если государство будет поставлено перед выбором: либо посадить в тюрьму всех таких людей, либо положить конец войне и рабству, – то оно не станет колебаться. Если бы тысяча человек не заплатили налоги в этом году, это не было бы такой жестокой и кровавой мерой, нежели, заплатив их, дать возможность правительству совершать насилие и проливать невинную кровь. По сути дела, это решающий фактор в мировой революции, если такая возможна. Если сборщик налогов или любой другой государственный служащий спросит меня, как было однажды: "Но, что же мне делать?" – я отвечу: "Если вы действительно хотите что-нибудь сделать, откажитесь от своей службы". Когда подданный отказался от лояльности, а офицер отверг службу – революция свершилась».

Эти идеи Торо в дальнейшем оказали огромное влияние на самых разных революционеров, философов, мыслителей в самых разных концах мира. Торо читал Толстой и цитировал его. Толстой издавал такие отрывки из произведений, цитируя людей, которых считал самыми главными мудрецами на Земле, – и включал туда высказывания Торо. Книга Торо о гражданском неповиновении была одной из тех, которые Ганди всегда носил с собой. И участники молодежных движений шестидесятых годов в Америке, во Франции много думали о Торо и пытались использовать его идеи.

Идея не просто какого-то отстранения, а активного неучастия в государстве: неуплата налогов, неслужба в армии – она, конечно, будет сильно распространена в самых разных формах.

Чарльз Стюарт Парнелл: надоедать и бойкотировать 

Были и другие варианты, когда люди действовали, больше используя государственные структуры. Когда-то в Британской империи жил замечательный человек, которого звали Чарльз Стюарт Парнелл. Был он родом из Ирландии, которая тогда была частью Британской империи. Конечно, британцы держали ирландцев за грубых, нищих, пьяных дикарей и совершенно с ними не считались. Ирландия действительно была самой бедной частью Британской империи: там была ужасающая нищета – никакой промышленности, только сельское хозяйство. И если землевладелец не вносил земельную плату, его тут же сгоняли с земли, и он умирал с голоду. И тут в семидесятые годы XIX века появляется Парнелл. Он совершенно не походил на ирландца: во-первых, он был протестант, а не католик, во-вторых, он выглядел как такой холодный британец, джентльмен, и стереотипное представление англичан об ирландце совершенно разваливалось при его виде. О Парнелле говорили, что он был одним из самых сильных людей XIX века, одним из самых сильных представителей Парламента.

Парнелл создал большую фракцию ирландцев в Парламенте, навел среди них дисциплину, и они начали добиваться автономии Ирландии. И, в общем, почти добились. Как они это делали: во-первых, они практически блокировали в течение долгого времени деятельность Парламента. Это же Англия, где есть законы, которые нельзя нарушать. Например, нельзя перебивать депутата, когда он высказывается. И вот по очереди все члены ирландской фракции выходили на трибуну и начинали говорить. Они цитировали законы, не имевшие никакого отношения к делу, читали их целиком, комментировали – это длилось часами, все в парламенте сходили с ума, но ничего с этим сделать было нельзя. Эта практика, кстати, используется и по сей день. Вот, например, недавно показывали, как в японском парламенте против чего-то голосовали, и они все медленно-медленно шли голосовать, чтобы как можно дольше все шло.

Ирландцы совершенно довели англичан до белого каления этим своим чтением. Потом у них было такое правило, что можно требовать голосование разделением, то есть не поднятием рук, а когда те, кто за, выходят в одну дверь, а кто против – в другую. И вот ирландцы по любому поводу требовали разделения. И все вставали, их пересчитывали, потом возвращались, и тут ирландцы снова выходили на трибуну и начинали читать. То есть англичане просто не могли уже этого вынести. Парнелл был очень харизматичным, он упорно пробивал свою идею – под его натиском англичане почти дрогнули, но все-таки при жизни Парнелла так и не удалось провести самоуправление, хотя он очень был к этому близок. Но разных послаблений он все-таки добился.

С другой стороны, что еще они делали: оставался вопрос земельной платы за землю. Опять был неурожай в восьмидесятом году. Понятно было, что большое количество крестьян лишатся земли. Изъятые земли отдавались соседу или кому-то еще. И вот Парнелл приехал и говорит: «Что бы вы сделали с арендатором, который взял землю, с которой согнали его соседа?» Люди закричали: «Убили бы, застрелили!» А Парнелл говорит: «Я хочу предложить вам куда более христианский и милосердный способ, который заставит виновного раскаяться: где бы вы его ни видели – на улице, в магазине, в церкви – сторонитесь его, делайте вид, что его не существует».

И тысячи ирландцев так и сделали. Первый пострадавший человек носил фамилию Бойкот. Он был управляющим некоего лорда, обитавшего в Англии. Был ужасный неурожай, крестьяне договорились о снижении арендной платы, потом оказалось, что они и это не могут оплатить. Бойкот написал хозяину, и тот ответил: «Гони тех, кто не платит, с земли». И управляющий попытался выгнать одиннадцать человек.

Далее начались удивительные вещи. Во-первых, когда человека сгоняют с земли, ему обязаны дать предписание. Бойкот успел раздать только четыре, а остальные разбежались, поскольку кто-то из крестьян залез на крышу и стал махать красным флагом. Во-вторых, Бойкота стали бойкотировать: ушли все его слуги (он утверждал, что их запугивали, но, скорее всего, им посоветовали другие соседи), повар, прачка, почтальон – все. Племянник Бойкота сказал, что он сам будет ходить за почтой. Но когда он отправился в соседнюю деревню, его остановили и сказали: мальчик, не делай этого. И он перестал.

Дальше разбежались все крестьяне, которые обрабатывали поле; созревает урожай – собирать некому. Бойкот написал в «Таймс», как его обижают, был создан специальный фонд помощи. Правительство Англии на деньги этого фонда привезло из Ольстера людей, которые под охраной войск собирали урожай на поле Бойкота. Причем доход от урожая составил что-то около 500 фунтов, а перевозка этих людей обошлась в 10 тысяч. То есть все это было ради престижа.

Тогда Бойкот понял, что надо оттуда уезжать, но не мог найти кучера. Прислали военного кучера, который довез Бойкота с семьей до Дублина. Но в Дублине ни одна гостиница не захотела их принять. В итоге нашелся какой-то отель, но и там их попросили на утро его покинуть. И они уехали. История Бойкота дала большой урок другим помещикам – теперь они остерегались выгонять людей.

Сам Парнелл, увы, закончил жизнь трагически. Его всячески пытались скомпрометировать: находили фальшивые письма, обвиняли в терроризме и так далее – и все это он пережил. Но когда оказалось, что у него роман с замужней женщиной, то этого католическая Ирландия перенести не смогла, – Парнелла тут же сместили с поста лидера, и он умер одинокий, забытый и сломленный. Для последующих поколений то, как с ним поступили, стало травмой, но сами его идеи остались жить и живы до сих пор.

Лев Толстой: идея личной ответственности

Примерно в то же время, когда книги Торо вовсю расходились, произошел духовный кризис со Львом Николаевичем Толстым, который, по сути дела, в своих поздних работах, например, в трактате «Царство Божие внутри вас», сформулировал идеи гражданского неповиновения. Он называл это «непротивление злу насилием», и в советское время это превратилось в некую шуточку, мол, толстовцы – этакие дурачки: кашку едят без мяса и отказываются служить в армии, ха-ха-ха. Какие-то не мужики.

Но это, конечно же, было серьезная философское учение; Толстой писал не столько о политике, сколько о духовно-религиозном преображении человека. Он сформулировал очень важные мысли, касающиеся отношений человека и государства. Для Толстого, как и для Торо, государство – зло. По Толстому, военная повинность, присяга – все это неправильно, не по праведным законам; как и церковь, которая, по его мнению, извратила учение Христово и пошла на службу государству. За эти мысли Толстого и отлучили от церкви.

И вот он со всей своей мощью, силой и пафосом доказывает, что человек не может одновременно жить по законам государства и законам Божеским, что в какой-то момент он должен сделать выбор. «Все люди прежде всего воспитываются в привычках повиновения государственным законам. Вся жизнь людей нашего времени определена государственным законом. Человек женится и разводится, воспитывает детей, даже (во многих государствах) исповедует веру – сообразно закону. Что же такое этот закон, определяющий всю жизнь людей? Верят ли люди в этот закон? Считают ли его истинным? Нисколько. В большинстве случаев люди нашего времени не верят в справедливость этого закона, презирают его, а все-таки повинуются ему».

И дальше Толстой разбирает идею о том, что все-таки лучше: подчиняться закону или нет. И приводит массу доводов, что человек, который подчиняется закону, получает богатство, положение, житейское спокойствие. А неподчиняющийся человек получает преследования, гонения, он может попасть в тюрьму, его презирают соседи и так далее, но зато у него чиста совесть, он знает, что живет по законам Божеским.

Толстой рассказывает, как он ехал в поезде и видел, как везли солдат подавлять крестьянское восстание и поезд был набит розгами, которыми будут сечь крестьян. И он говорит: вот эти солдаты – им-то что? Понятное дело, зачем это помещику и власть имущим, но почему солдаты, у которых такие же матери и отцы, едут крестьян терзать? Почему им это выгодно? И тут возникает важнейшая для всего гражданского неповиновения идея: если мы принимаем эту несправедливость, то она и совершается. А если мы отказываемся ей подчиняться, то тогда что-то начинает меняться. Толстой пишет: один человек отказался в Самаре, два в Твери, и что? Он сравнивает это с пчелиным роем, когда одна пчела сначала поднимается, потом две, а потом и весь рой. Не важно, что мало народу. Даже если только несколько человек начинают, то, значит, уже что-то изменилось. А потом за ними придут и другие.

«Казалось бы, нет ничего важного в этих явлениях, а между тем эти-то явления более всего другого подрывают власть государства и подготовляют освобождение людей. Это те отдельные пчелы, которые начинают отделяться от роя и летают около, ожидая того, что не может задержаться, – чтобы весь рой поднялся за ними. И правительства знают это и боятся этих явлений больше всех социалистов, коммунистов, анархистов и их заговоров с динамитными бомбами».

Для Толстого это идея личной ответственности.

В 1908 году он пишет другую свою известную статью «Не могу молчать» против смертной казни. Для Толстого смертная казнь – это личная боль и личный позор. Он считает себя ответственным, он не может не протестовать. Толстой заканчивает статью такими словами: «Затем я и пишу это и буду всеми силами распространять то, что пишу, и в России и вне ее, чтобы одно из двух: или кончились эти нечеловеческие дела, или уничтожилась бы моя связь с этими делами, чтобы или посадили меня в тюрьму, где бы я ясно сознавал, что не для меня уже делаются все эти ужасы, или же, что было бы лучше всего (так хорошо, что я и не смею мечтать о таком счастье), надели на меня, так же как на тех двадцать или двенадцать крестьян, саван, колпак и так же столкнули со скамейки, чтобы я своей тяжестью затянул на своем старом горле намыленную петлю».

Махатма Ганди: заполним тюрьмы!

В то время, когда Толстой это писал, на другом конце Земли жил молодой адвокат Мохандас Карамчанд Ганди, которого тогда еще не звали Махатмой, что в переводе означает «великая душа». Он как раз закончил образование в Англии, стал юристом – очень плохим, потому что от застенчивости буквально боялся открыть рот. Все свои судебные дела он из-за этого практически провалил – что удивительно, потому что потом за ним последуют миллионы.

Ганди уезжает в Южную Африку, чтобы организовать индийскую диаспору, и впервые сталкивается с расовой несправедливостью. В Англии, конечно, тоже полно было расистов, но там не было расистских законов. Здесь Ганди, богатый, преуспевающий юрист, садится в вагон поезда первого класса, и его вышвыривают, потому что он цветной. То есть его выкидывают из поезда не какие-то хулиганы, а в соответствии с правилами, существующими в Южной Африке. Он объявляет протест, на следующий день его кое-как сажают, но на станции его избивает водитель. Причем индусы, живущие в Африке, все это спокойно принимают.

Ганди начинает их объединять, и тогда-то он и формулирует понятие «сатьяргаха», что означает преданность правде, истине. Бороться надо, но не насильственными методами. Семь лет понадобилось ему для того, чтобы организовать индийцев Южной Африки. Тогда ввели закон, что все «краснокожие» должны регистрироваться, что принималось ими как оскорбление. На мирной борьбе против регистрации Ганди все и построил. При этом тогда была та же жертвенность, которая потом будет в Индии, – даже когда арестовывали, избивали, они продолжали отказываться от регистрации, отказывались подчиняться, сжигали регистрационные карточки. За эти семь лет Ганди понял, как нужно бороться, стал общепризнанным лидером и сформулировал для себя некоторые вещи.

Он возвращается в 1915 году и начинает борьбу за независимость Индии. В 1947 году Индия становится независимой. За эти годы Ганди построил мощнейшее народное движение, основанное на принципах ненасилия. Он организовывал одну компанию за другой, например: приезжает принц Уэльский, Ганди говорит: «Мы не будем встречать принца» – и индусы не выходят на улицы. «Мы не будем покупать английские товары» – это стало его пунктиком. Ганди везде ходил с прялкой, развивая идею домотканой одежды; гости, приезжающие к нему в коммуну, пряли вместе с Ганди. Он прял даже в тюрьме. В результате английская промышленность понесла огромные убытки из-за того, что все перестали покупать одежду, возродив ремесло.

Сидячие забастовки, марши – самый известный состоялся в 1930 году, когда англичане ввели налог на соль. Ганди поехал к Данди и демонстративно выпарил соль из морской воды, за что арестовали его, а потом еще шестьдесят тысяч человек. Ганди формулирует свой знаменитый лозунг «Заполним тюрьмы!» – и народ идет в тюрьмы. В течение пятнадцати лет люди осознанно нарушали законы.

Кровопролития Ганди пытался останавливать голоданием, будучи кумиром практически всей Индии. В последний раз он голодал в 1947 году, когда после разделения Пакистана начались страшные кровавые погромы. Идея массового гражданского неповиновения была проведена им поразительно.

Мартин Лютер Кинг: сидячие демонстрации, аккуратно и вежливо

Мартин Лютер Кинг сказал: «Христос дал нам наши цели, а Махатма Ганди – тактику». Он очень много взял у Ганди. В пятидесятые годы южные штаты Америки сохраняли множество расистских законов: цветные и белые отдельно учились, ездили на отдельных местах в автобусе, ходили в отдельные туалеты и так далее.

В городе, где жил Кинг, он был пастором. Все началось после того, как негритянку Розу Паркс выкинули на ходу из автобуса за то, что она отказалась уступить место белому. Кинг и его помощники призвали все население Монтгомери бойкотировать автобусы. Все цветное население стало ходить на работу пешком, машин у них не было, в лучшем случае ехали на велосипеде, на повозке, запряженной непонятно кем. Так они жили триста восемьдесят один день, все население ходило пешком – естественно, так как их было очень много, это нанесло убытки транспортным компаниям. Пришлось уступить, и весь транспорт был десегрегирован.

Точно так же в течение десяти лет шла борьба за десегрегацию школ и вузов. После многочисленных демонстраций образование десегрегировали. Первых цветных студентов водили в вузы под охраной военных. В городе Литл-Рок девять студентов сопровождали сто военных, без охраны над ними так издевались, что доучился в итоге только один. При этом даже когда федеральные законы были вполне справедливыми, штаты их обходили. Первую студентку быстро выгнали, потому что она вылила тарелку чили, горячего перченого супа, на голову белой девушки в ответ на издевательства. Сейчас она в Госдепартаменте защищает права человека.

Кингом и его компанией использовались сидячие демонстрации. Четыре чернокожих студента пришли в супермаркет, где всем продавали продукты и вещи, купили вещи и сохранили чеки. Но там же были кафе, в которых черных не обслуживали, и когда студенты культурно сели за стол, им сказали: «Мы цветных не обслуживаем». На что они ответили: «Почему вещи нам продали, а кофе мы попить не можем?» Ребята отказались уходить и сидели до вечера, чем вызвали интерес телекамер. Через день там сидело шестьдесят человек, потом триста, в итоге народ сидел по всей сети супермаркетов. Всегда подчеркивалось, что они сидят аккуратно и вежливо. Через несколько месяцев вся сеть была десегрегирована.

Штаты вводили ограничения на право голоса, хотя по закону голосовать могли все. Для чернокожих проводили контрольные, и там были вопросы, на которые не могли ответить даже выпускники университетов – нужно было прокомментировать одну из двухсот пятидесяти статей конституции. Только после этого можно было голосовать. В Миссисипи приехало много активистов с севера, молодых длинноволосых ребят, среди них было много евреев, все это шокировало добропорядочных жителей южного штата. И эти ребята стали готовить негров к голосованию. Училось 17 тысяч человек, из них 1600 сдали экзамены, в итоге возникла демократическая партия штата Миссисипи, куда вступило 80 тысяч человек. Началась другая борьба – люди почувствовали себя совсем иначе, они приобрели образование, сдружились с белыми. Этот проект длился десять недель, по меньшей мере три гражданских активиста были убиты, четыре человека получили тяжелые ранения, восемьдесят человек были избиты, в тридцать семь церквей бросили бомбы (или их подожгли), тридцать магазинов, где владельцами были черные, были сожжены. Но в конце концов был подписан целый ряд законов, которые убрали всю десегрегацию, были приняты абсолютно равные права и отменены экзамены для голосования.

Многие люди использовали способ гражданского неповиновения для утверждения своих прав. Главное здесь, попросту говоря, то, что людьми движет совесть. Ощущение личной ответственности, необходимость действовать в несправедливой ситуации даже тогда, когда кажется, что ты проиграешь. И это, по-моему, очень важный для нас урок.

http://slon.ru/calendar/event/787593/


Новостная лента
Наши партнеры

 

 

              pic1_1.gif

 

 

ПДР